Семнадцатилетнюю привели рожать прямо при мамашиных грязных галошах, а всё село уже второй месяц смаковало, кто ж это ей в городе подол задрал
Пролог
Вот эта история началась в 1949 году. В Сосновске. И, честно, сначала всё выглядело как обычная канцелярская духота: женщина в строгом сером костюме, бумаги, комиссия. Только перед ней стояла не школьница, забывшая домашку. Перед ней стояла Анна Дмитриевна Верещагина. Акушерка с десятилетним стажем. И её, кстати, только что выдернули из городского роддома.
— Вам понятно решение комиссии, Анна Дмитриевна? — ровный казённый голос. — Вам поручено важное дело.
Анна поправила рукав пальто.
— Понятно, Ирина Павловна. Я могу быть свободна?
— Да. Ступайте.
Дверь закрылась. Мягко. Но слишком окончательно. С сегодняшнего дня она не работала в городском роддоме. Теперь она специалист, направленный на пять лет в колхоз «Родник». Заречный район. Под её надзор — два села, хутор Малиновка и дальние дворы. Там женщины всё ещё верили в шёпот и травяной отвар больше, чем в чистые руки. Ну, или делали вид.
В коридоре пахло карболкой, пылью и старыми бумагами. Мимо — двери с табличками, скамейки, женщины с округлившимися животами и тревожными лицами. Внутри у Анны всё сжималось в тугой узел. Да.
— Анна Дмитриевна! — окликнули сзади.
Борис Аркадьевич Крайнов. Отдел снабжения. Мужчина с тяжёлым взглядом и плотно сжатыми губами. Когда-то он казался ей просто неприятным чиновником. Теперь она знала: за сухостью прячется обида. Он лелеял её, как ребёнок любимую игрушку.
— Как ваши дела, Борис Аркадьевич? — спросила она спокойно.
— Вашими заботами, Анна Дмитриевна. Вы уж постарались.
— Вы прекрасно знаете, что тогда сделали всё возможное. И вы это знаете не хуже меня.
— Знаю, — тихо сказал он. И в голосе не было ни тепла, ни прощения. — Только от этого не легче. Моя жена до сих пор вздрагивает, когда слышит слово «роддом». А вы теперь поедете в деревню, где вам самое место. Будете принимать роды у колхозных женщин, а не у жён ответственных работников. Скажите спасибо, что всё закончилось переводом.
— Вы хотите сказать, что я должна благодарить вас? — Анна прищурилась.
— Я хочу сказать, что вы слишком легко отделались.
— Борис Аркадьевич, — Анна вздохнула. — Если бы мои действия тогда привели к беде, я бы сейчас не стояла перед вами. Я бы отвечала совсем по другой статье. Но вы сделали так, чтобы меня убрали из города. Что ж. Пусть будет по-вашему. Надеюсь, вы всё же однажды перестанете искать виноватых там, где их нет.
— Скатертью дорога, — бросил он в спину.
Анна не обернулась. Шла по длинному коридору и думала: чужие обиды иногда живут дольше, чем чужие ошибки. За два года в Сосновске она приняла больше сотни родов. Были лёгкие, как весенний ручей. Были тяжёлые, как осенняя распутица. Но тот случай помнила до мельчайших подробностей. Жена Крайнова поступила поздно. С осложнением. Анна сделала всё, что могла. Женщина выжила. Ребёнок родился живым. Но Борис Аркадьевич так и не простил ей страха, который пережил в ту ночь. Ему нужен был виноватый. И он выбрал её.
Дома, в комнате коммуналки, Анна собрала вещи. Два чемодана. Несколько книг. Фотографии. Тёплый платок. Медицинский справочник. И коробка с инструментами, которую она никогда никому не доверяла. За окном моросил дождь. Анна села на стул и посмотрела на мокрое стекло. С завтрашнего дня начиналась новая жизнь. В третий раз.
Первый раз всё изменилось, когда она была совсем девочкой. Отца не помнила — он ушёл из их маленького мира, когда Анна была крохой. Мать умерла, когда Анне исполнилось двенадцать. Её забрала тётка. Сестра матери. Женщина строгая, но доброжелательная. Жили недалеко от Сосновска. После школы Анна поступила в медицинское училище. Потом в институт. Вышла замуж за человека, который умел смеяться так, что в комнате становилось светлее. Но лихолетье разбросало людей, как ветер сухие листья. Мужа призвали. И он не вернулся. Тётка и её семья остались в селе, которое пережило тяжёлые времена. Анна тогда была в городе. Училась. Работала. Ждала писем. Потом письма прекратились.
Она осталась одна. Но не сломалась. Закончила медицинский. Попросила направление в Сосновск, потому что там был роддом, где нужны были руки. Два года работала не разгибаясь. А теперь её отправляли в село.
— Что ж, — сказала Анна вслух. — Значит, так надо.
Она закрыла чемодан и легла спать. За стеной кто-то тихо переговаривался. Где-то капала вода из крана. И казалось, весь город прощается с ней по-своему. Без слов.
Глава 1. Кленовая
Поезд до станции Кленовая отправлялся рано утром. Анна заняла место у окна, поставила чемодан на полку и закрыла глаза. В вагоне пахло углём, чаем и мокрыми пальто. За окном проплывали поля, перелески, серые деревни с дымящимися трубами.
— Рядом с вами свободно? — раздался голос.
Анна открыла глаза. Напротив стояла женщина лет пятидесяти. Старое пальто, платок, большая корзина в руках. Корзина прикрыта тканью. И по тому, как женщина её держала, было видно: ноша лёгкая.
— Свободно. Присаживайтесь.
Женщина тяжело опустилась на полку и поставила корзину между ног.
— Далеко едете? — спросила она.
— В «Родник». Заречный район.
— Ой, так я же в этом колхозе работаю! И семья моей дочери там. Аграфена Тимофеевна меня зовут. Ездила на ярмарку, продавала яйца. А вы к кому?
— По работе. Буду принимать роды у сельских женщин.
Аграфена всплеснула руками:
— Да ну? Неужели нам акушерку прислали? Радость-то какая! У нас раньше Антонина Львовна была, да не стало её. Потом Виктор Степанович принимал, но он не вернулся с фронта. А теперь у нас Лиза, фельдшерица молодая. Хорошая девушка. Старательная. Только сама бледнеет, когда роженицу видит. Приходится бабу Устинью звать. Повитуха наша. Уж не сосчитать, сколько она детишек на свет приняла. Мама говорила, что и меня с ней рожала.
Аграфена оказалась разговорчивой. Она рассказала, что председатель колхоза Матвей Ильич — мужик строгий, но справедливый. Что Лиза только раны обрабатывать умеет хорошо, а на родах теряется. Что в селе есть школа, правление, ферма. А за рекой — хутор Малиновка, где живут самые упрямые люди на свете.
— А вы надолго к нам? — спросила Аграфена.
— На пять лет.
— Ох, дай-то Бог, чтобы прижились. У нас места хорошие. Только людей мало. После лихолетья многих не досчитались.
Поезд шёл медленно. За окном всё чаще мелькали леса и поля. Анна слушала Аграфену и чувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Впереди была неизвестность. Но в этой неизвестности уже звучал чей-то добрый голос.
Когда поезд подошёл к станции, Аграфена поднялась и поправила платок.
— Ну, вот и наша станция. Вы, Анна Дмитриевна, не сумлевайтесь: до колхоза доберёмся. Меня зять на телеге должен встретить. Если не он, так кто-нибудь из своих подвезёт.
На перроне их действительно ждал молодой мужчина по имени Семён. Он молча взял чемоданы Анны, поставил их в телегу. И они поехали в сторону села.
Дорога была длинной. Телега подскакивала на колдобинах. Аграфена всю дорогу рассказывала, кто в колхозе живёт, где школа, где правление, у кого можно взять молоко и яйца, а с кем лучше не связываться.
— А вон и правление, — указала она рукой на одноэтажное здание. — Председателя звать Матвей Ильич. А если я понадоблюсь, мой дом на Майской, десять.
Глава 2. Дом у родника
Медицинский пункт относился к колхозу. Поэтому и жильё Анна получала от организации. Оформив бумаги, она получила ключ от небольшой избы рядом с медпунктом. Колхозный водитель довёз её и помог занести вещи.
Изба была небольшой. Две комнаты. Между ними русская печь. Сени. Маленькая веранда и крыльцо. Огород спускался к речке. За плетнём виднелся сарай, поленница под навесом и рябина перед домом. Анна обошла двор и улыбнулась. Здесь было тихо. Здесь можно было жить. На самом деле, после коммуналки это казалось почти роскошью.
В доме стоял прохладный запах дерева и пыли. У окна — стол, накрытый выцветшей скатертью, две табуретки. В углу — железная кровать с никелированными шишечками, сундук, этажерка с книгами и несколько икон, спрятанных за занавеской. В другом углу — шкаф на две створки.
Анна открыла сундук. Внутри лежали аккуратно сложенные простыни, полотенца, старый халат, несколько медицинских справочников и коробка с инструментами. Она знала: раньше здесь жила Антонина Львовна, которая принимала роды у местных женщин. А потом Виктор Степанович, не вернувшийся с фронта. Анна провела рукой по старым справочникам и почувствовала странное чувство. Будто она пришла на смену тем, кто уже когда-то здесь жил и работал.
За окном стемнело. Анна постелила постель, легла и долго смотрела в потолок. Где-то далеко лаяла собака. Мычала корова. Скрипели ворота. Она думала: завтра надо навести порядок, создать свой уют, познакомиться с людьми и приступить к работе. Роженицы — они и в селе роженицы.
Утром Анна пришла в медицинский пункт. Там она застала Лизу — худенькую молодую девушку в белом халате не по росту. Та как раз перевязывала руку мужчине.
— Здравствуйте, а вы кто? По какому делу? — спросила Лиза, поднимая глаза.
— Я Анна Дмитриевна Верещагина. Ваш новый акушер.
Лиза ойкнула, уронила бинт и бросилась его поднимать.
— Ой, как здорово! А то меня зовут на роды, а я… Нет, я умею, мы проходили… Но так страшно! Меня Елизаветой зовут. Можно Лиза?
— Конечно, Лиза. Послушайте, человек ко всему привыкает. И вы привыкнете. Бывают такие моменты, когда только от вас зависит жизнь человека. И уж вам, медику, падать в обмороки и бледнеть не стоит. Вы не переживайте. Я помогу вам справиться со страхом.
Лиза посмотрела на неё с такой благодарностью, что Анна невольно улыбнулась.
— А баба Устинья где живёт? Это повитуха, мне про неё Аграфена рассказывала.
— Так у старой мельницы.
— Надо бы с ней познакомиться.
С бабой Устиньей Анна познакомилась в тот же день. Старуха сидела на завалинке и улыбалась, когда узнала, кто к ней пожаловал.
— Ой, услышал Господь мои молитвы, — сказала она. — Намедни роды принимала, чуть дитя не выронила. Руки-то уж не те. Всё трясутся и слабые стали. Ну теперь я уж точно на покой!
— Вы мне сможете подсказать кое-какие детали? Кто многодетная мать, у кого обычно роды легче проходят, а к кому надо быстрее бежать.
— А садись, расскажу, — баба Устинья похлопала по завалинке рядом. — Вот есть у нас Марфа. Рожает чуть ли не каждый год. Мужик её два года служил, да комиссовали. Два года баба отдыхала. Одиннадцать детишек у неё. Ещё трое не выжили. Вот к той, если не успеешь, сама родит. Что кошка, ей-Богу! А вот у Ларки двое детей. И каждые роды — мука кромешная. Если приспичит ей третьего рожать, то тут надо все силы бросить на это. Худенькая она. В бёдрах узкая. А так… Да бабы как бабы. Рожают, как и все.
Баба Устинья говорила и говорила. Анна записывала на листочек то, что казалось ей важным. К вечеру у неё было несколько страниц заметок. И она поняла: баба Устинья — не просто повитуха. Это живая книга села. В ней хранились сотни историй, имён и судеб.
Глава 3. Первые роды
Прошло полгода. Анна обжилась. Завела цыплят и козочку. Принимала роды в селе, ездила на хутора, брала с собой Лизу. Лиза постепенно перестала бледнеть при виде рожениц и стала настоящей помощницей.
Первые роды в «Роднике» запомнились Анне надолго. Это была Марфа. Та самая многодетная мать, о которой рассказывала баба Устинья. Марфа пришла в медпункт сама. Пешком. С узелком в руках. И спокойно сказала:
— Ну, Анна Дмитриевна, принимай. Кажись, началось.
Анна только покачала головой. Марфа была бледна. Но держалась так, будто шла не рожать двенадцатого ребёнка, а за хлебом.
— Марфа, а почему так поздно пришла?
— Так я думала, ещё время есть. У меня ж быстро.
И действительно, родила она быстро. Мальчик появился на свет крепким, громким, с густыми тёмными волосами. Лиза обмыла младенца, запеленала в чистые, нагретые на печи пелёнки и положила Марфе на грудь. Марфа вздохнула и улыбнулась.
— Слава Богу, — сказала она. — Вот и ещё один казак.
— Как назовёте? — спросила Анна.
— А муж как скажет. Он у меня строгий.
— А сколько у вас уже? — Лиза не удержалась.
— Одиннадцать, — ответила Марфа. — Этот двенадцатый.
— Ох, — выдохнула Лиза.
— Что, страшно? — усмехнулась Марфа. — А ты не бойся. Дети — это счастье. Только иногда его слишком много.
Она засмеялась. И Анна поняла: Марфа из тех женщин, которых не сломить никакими трудностями. В её голосе была такая сила, что казалось, будто она может свернуть горы, если понадобится.
Через несколько дней Марфа пришла в медпункт снова. Показать сына. С ней была старшая дочь Настя. Шестнадцатилетняя девушка с серьёзными глазами и заплетёнными косами.
— Анна Дмитриевна, — сказала Настя, пока Марфа укладывала младенца. — А можно я у вас спрошу?
— Конечно.
— Я хочу учиться на детского врача. Очень хочу. А мама не пускает.
Марфа обернулась и строго посмотрела на дочь:
— Ещё чего удумала! Я вот старших в город отправила. И что? Где они? В городе остались и носу сюда не кажут. А ты хочешь, чтобы и ты там осталась?
— Мам, ну я же не они. Я вернусь. Я хочу детишек лечить.
— Дома и без тебя дел хватает, — отрезала Марфа. — Вон Ксюха есть. Ей четырнадцать. Пусть она в няньках сидит.
Настя опустила голову и отвела взгляд. Анна всё видела. Но не стала вмешиваться. Она знала: в такие дела лучше не лезть с ходу. Но в тот день она запомнила эту девушку.
Глава 4. Артём
Через полгода в село приехал Артём. Мужчина лет тридцати пяти. С усталыми глазами и двумя детьми. Его жена не пережила тяжёлых родов в дальнем селе. Артём остался один с восьмилетней Дашей и трёхлетним Тимкой.
Председатель Матвей Ильич, видя, как мужик надрывается, пытаясь в одиночку тянуть и работу на машинно-тракторной станции, и хозяйство, выделил ему крепкую пятистенку. В пяти домах от Анны.
Теперь их жизни потекли рядом. Сплетаясь невидимыми нитями. Утром Анна, идя в медпункт, видела Артёма и махала ему рукой. Иногда заходила к ним домой с каким-нибудь гостинцем для детей. Зная, что к нему редко приходят родственницы, Анна в свободное время помогала: то супу наварит, то с Дашей бельё постирает. И рядом с этой семьёй она чувствовала, что не одна.
Артём оказался мастером на все руки. Он переложил ей треснувшую печь, чтобы та больше не дымила в комнату. Починил крышу на сарае. Перебрал мосточек на речке, где она полоскала бельё. Дети привязались к ней мгновенно. Даша, тихая и серьёзная девочка, похожая на отца, бежала к ней с любой бедой. Будь то разбитая коленка или страшный сон.
Однажды Анна возвращалась с тяжёлых родов. Роды были прямо на ферме у доярки. Она без сил плелась по улице. Не чувствовала голода. Только усталость.
— Анна… — услышала она голос Артёма, который сидел на лавке возле своего дома. — Здравствуй.
— Здравствуй, Артём, — она подошла и села рядом. — Как дети?
— Даша первую двойку получила, — улыбнулся он.
— Наверное, ужасно переживает.
— Конечно. В первом классе все двойки переживательные.
— А Тимка?
— А Тимка сегодня новое слово сказал. «Каса», говорит. «Дай касу».
Анна улыбнулась. И вдруг почувствовала, как её разморило. Видимо, сказалось спокойствие, которое она чувствовала рядом с Артёмом. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза.
Он повернулся, взял её на руки и понёс в избу. Уложил на кровать. Снял с неё обувь. Накрыл одеялом. Столько в этом было невысказанной нежности и мужской заботы, что у Анны перехватило дыхание. Она посмотрела на его лицо, освещённое тусклым светом из окна. Закрыла глаза. И провалилась в сон.
А утром, когда проснулась, увидела рядом с собой Тимку. Он стоял у кровати и гладил её волосы. Анна вдруг почувствовала, что хочет просыпаться так каждый день. Чувствовать тепло этих детских ладошек.
Она села на кровати. Увидела Артёма. Он вошёл в комнату, встал у стены и тихо попросил:
— Анна… Останься с нами. Навсегда.
Она посмотрела на него и поняла: не хочет уходить. Но что-то внутри ещё сопротивлялось. Слишком много потерь было в её жизни. Слишком страшно было снова привязаться к кому-то.
— Артём, — сказала она. — Я не могу так сразу. Давай не будем спешить.
Он кивнул.
— Хорошо. Я подожду.
И он ждал. Не давил. Не торопил. Просто был рядом. И Анна постепенно привыкала к мысли, что счастье может быть не только в работе.
Глава 5. Глаша
В конце лета 1950 года в село приехала девушка. Глаша. Семнадцать лет. Худенькая. Но её большой живот уже явно выделялся. И было видно: последние недели.
Вскоре всё село гудело, что Глаша нагуляла ребёнка в городе. И папаши у дитя нет. И какой это позор родителям.
Месяц она просидела в доме тише воды, ниже травы. А родители тем временем отбивались от расспросов односельчан.
— Да что говорить? — злилась её мать, Тамара Ивановна, отвечая на вопрос соседки. — Нагуляла, бесстыжая. Сманили, поиграли да выбросили.
Анна осматривала Глашу и видела: беременность развивается по плану. А в положенный срок начались роды. Глашу привели в медпункт.
Мать её, Тамара Ивановна, всё причитала. Что не усмотрела. Гулящую девчонку вырастила. Что ей теперь «усю жисть» стыд терпеть.
— Вы что здесь вообще делаете? — рассердилась Анна. — Выйдите отсюда. У меня стерильно в помещении, а вы в грязных галошах заперлись!
Когда она и Лиза выпроводили Тамару Ивановну, Анна повернулась к роженице и ласково сказала:
— Глаша, смотри на меня и слушай то, что я тебе говорю. Мы сейчас с тобой поработаем и родим здорового парня или девчонку. Слышишь?
Девушка перевела на неё мутный, полный боли взгляд и слабо кивнула.
Роды были тяжёлыми. Но Анна не отходила ни на шаг. Лиза подавала инструменты, вытирала лоб роженице, шептала ободряющие слова. И когда Глаша уже теряла сознание от изнеможения, на свет появился мальчик.
Лиза обмыла младенца, запеленала в чистые, нагретые на печи пелёнки и положила Глаше на грудь. Девушка вздрогнула и открыла глаза. Она смотрела на этот красный, сморщенный комок. И по её щекам покатились слёзы облегчения.
Но тут же она прошептала:
— Мы… Мы можем его в город отвезти?
— Ты что ж такое говоришь? — Анна удивлённо глянула на новоиспечённую мать.
— Не дадут нам с ним жизни. Я отвезу его в дом малютки. А как немного восстановлюсь, уеду отсюда от родителей подальше.
— Глаша, ты сейчас бредишь! Как можешь такое говорить, держа на руках своё дитя?
Анна подошла к окну и вздохнула. Мать Глаши уже ушла домой. Не дождалась, когда дочь родит.
— А знаешь что? Поживёте у меня. Восстановишься, всё утихнет. А там решим, как вам быть.
— У вас? — Глаша подняла на неё глаза. — Зачем вам это, Анна Дмитриевна? Зачем вам два лишних рта?
— Ну, положим, один лишний рот. Надеюсь, у тебя будет достаточно молока, чтобы кормить сына. Но не переживай. Не пропадём. Курочки вот у меня есть. Козу дойную купила. В конце концов, мне из колхоза крупы и пайки выдают. Ты лучше скажи, как мальчика назовёшь?
— Не знаю, Анна Дмитриевна. А вы бы как хотели назвать?
— Матвейкой, — улыбнулась Анна.
— Вот пусть и будет Матвейкой.
Пока роженица отдыхала, Анна решительно направилась к дому её родителей и велела им отдать вещи дочери. Те сперва противились. Но Анна сумела настоять.
Три недели прожила Глаша в её доме. Пару раз за это время приходил отец. Стоял на пороге, сопел, мял в руках кепку. Но внутрь не заходил. А лишь задавал глупые вопросы.
А на четвёртую неделю пришёл не один. С женой.
Тамара Ивановна вошла в дом акушерки. И вдруг подошла к дочери. Обняла её.
— Прости меня, доченька. Прости. За все слова, что были мною сказаны. И отца своего прости. Без тебя дом пустой. А дитя… Это ж внук наш. Первый наш внук. Родная кровь.
— Вы ж так людской молвы боитесь… — всхлипнула Глаша.
— Да шут с ней, с людской молвой. Разве мало у нас в селе бабы без мужей рожали? Анисья пусть себя вспомнит, как от женатого двоих прижила! Пойдём домой, доченька. Бери Матвейку. И пойдём.
Глаша вздрогнула и зарыдала. А мать прижала её к себе. Целовала в макушку, в лоб и в солёные от слёз щёки.
В тот же день Глаша с сыном ушли в дом родителей. А на следующий день её отец принёс Анне кусок свинины. Которую забил накануне. В благодарность за дочь и за внука.
Глава 6. Настя
После случая с Глашей Анна всё чаще думала о Насте. Девушка приходила в медпункт помогать. То бинты сворачивала. То полы мыла. То с малышами сидела, пока матери на ферме. Анна видела, как у Насти загораются глаза, когда она слушает рассказы о родах. Как она задаёт вопросы. Как бережно держит новорождённых.
Однажды Анна отправилась к председателю колхоза.
— Здравствуйте, Матвей Ильич, — сказала она.
— И вам не хворать, Анна Дмитриевна. Как ваша коза? Не обижает?
— Коза как коза. Я по другому делу.
— Ну, садись. Рассказывай.
— Я вот про рождаемость говорю — повышать надо. И рожают женщины. Да только и смертность детская у нас по-прежнему высокая. А всё потому, что врачей не хватает.
— Ты прям по больному словно режешь, — поморщился он.
— Присылают к нам молодёжь после учёбы. Да только все они, отработав положенное, уезжают.
— И что ты предлагаешь?
— А надо из местных кого-то на учёбу послать.
— И кто у нас на примете? — усмехнулся он.
— Настя, дочь Марфы. Ей уже шестнадцать. Школу окончила с отличием. К тому же есть желание и стремление обучиться на врача и детишек лечить. Возможно ли её от колхоза направить?
— Да кто ж такую няньку отпустит? — горестно вздохнул Матвей Ильич.
— А если вы поговорите? Вы начальство. Вас послушают.
— Хитрая ты, Анна Дмитриевна. Я начальство, значит, я и должен в чужой семье порядок наводить и указывать, кому и кого в город отпускать?
— А вы не в чужой семье порядок наводите, — спокойно ответила она. — Вы колхозу врача готовите. После лихолетья нам не только хлеб нужен. Но и люди грамотные. Сами же говорили, что молодёжь приезжает, отрабатывает положенное и уезжает. А Настя своя. Местная.
Матвей Ильич встал. Прошёлся по кабинету. Потом остановился у стола.
— Ладно. Поговорю с Марфой. Только не обещаю, что легко будет.
На следующий день Настя прибежала к Анне запыхавшаяся. С горящими глазами. И долго не могла сказать ни слова от волнения.
— Выдохни! А то будто черти за тобой гонятся, — улыбнулась Анна.
— Анна Дмитриевна… Матвей Ильич сказал… Мамка согласилась… Я поеду в город!
— Поедешь, Настенька. Только ты не думай, что там всё легко будет. Учиться придётся много. И книжки читать. И ночами сидеть за учёбой.
— Я учиться буду день и ночь! Я не подведу!
В конце июля Настя уехала. Анна, провожая её в путь, смотрела вслед и думала: так, наверное, начинается не только новая жизнь у девушки. Но и у всего села.
Глава 7. Осень
Осень в тот год выдалась мокрая. Дороги развезло так, что даже до соседнего села добираться приходилось с трудом. Анна уже привыкла: осенью и весной каждая поездка — отдельное приключение. Но в тот день всё было хуже обычного.
За ней прибежал мальчишка с хутора Малиновка. Посланный кем-то из взрослых.
— Анна Дмитриевна! Там Алёна Степанова рожает! Уж больше суток мается! Дядя Илья за вами послал. Сказал, что уж сами бабы наши не справляются. Моя мамка там. Тётка тоже. Но у них что-то не получается.
Анна похолодела.
— Больше суток? Почему раньше не позвали? И почему так рано? Ещё недели три ей ходить!
Мальчишка только пожимал плечами.
— Так… Думали, сами управятся. Моя мама несколько раз роды принимала. И у коровы, и у козы, и даже у Любки-соседки.
— Корова, коза! — Анна рассердилась. — Вы там, на хуторе, совсем уж что ли, ополоумели?
— Так ещё дорога-то вон какая, — вздохнул мальчик. — Дядя Илья хотел ещё утром ехать за вами. Да бабы сказали: не надо, не надо, вот-вот сама родит.
Анна схватила чемодан и выскочила во двор. А потом бросилась к правлению колхоза. Оттуда на машине с водителем поехала в Малиновку. Колёса норовили увязнуть в грязи. Шофёр, как мог, старался избежать застревания в этой жиже. Путь вышел долгим. Порой Анне хотелось выскочить из машины и бежать. Но она боялась увязнуть в грязи по уши.
Когда они наконец добрались, из избы уже слышались стоны. Анна вошла и сразу поняла: всё плохо. Роженица лежала на кровати бледная, как полотно. Рядом суетились какие-то три женщины. Они виновато глянули на Анну.
— Что же вы раньше за мной не послали? — резко спросила Анна, снимая пальто.
— Так думали…
— Думали они! — Анна уже мыла руки. — Алёна, слышишь меня? Это я, Анна Дмитриевна. Сейчас мы с тобой будем рожать. Ты только слушай меня.
Алёна открыла глаза. В них была такая усталость, что Анна с трудом сдержала дрожь.
Роды были тяжёлые. Мальчик родился живым. Но Алёна потеряла слишком много сил. Анна делала всё, что могла. И к утру Алёна открыла глаза. Она была слаба. Но жива. Анна сидела рядом и держала её за руку.
— Спасибо, — прошептала Алёна. — Я думала, не выдержу.
— Выдержала. И сын у тебя крепкий. Только больше так не делайте, — Анна посмотрела на женщин. — Если что-то идёт не так, зовите сразу. Не надо ждать, пока беда стучится в дверь.
Веру никто не винил. Но она вдруг вспомнила тот день, когда в роддоме Сосновска боролась за жизнь жены Крайнова. И вновь подумала: всё ли она сделала, что могла?
— Ты, Анна Дмитриевна, не казни себя, — тётка Алёны положила руку ей на плечо и всхлипнула. — Мы сами виноваты, что раньше не позвали. Думали, как всегда, сами управимся.
Но легче от этих слов не было. Анна вернулась домой уже поздним вечером. Вошла в избу. Села на стул. И дала волю слезам. Сперва она плакала тихо. Потом всё сильнее. Перед глазами стояла Алёна, бледная и измученная. И её муж, который стоял в дверях с почерневшим лицом.
— Господи, — шептала Анна. — За что же мне это? Неужели моё кладбище так и будет расти?
Но не успела она вдоволь наплакаться, как за ней прибежала местная девчонка. Сказала, что её мать рожает. Анна вытерла слёзы. Взяла чемодан. И снова пошла. Потому что жизнь не ждала.
Глава 8. Возвращение Крайнова
В конце осени в «Родник» приехал человек, которого Анна меньше всего ожидала увидеть. Борис Аркадьевич Крайнов. Теперь он был не просто снабженцем. Инспектором. Проверяющим, как расходуются медикаменты и инструменты в сельских медпунктах.
Он вошёл в медицинский пункт. Огляделся. И Анна почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Здравствуйте, Анна Дмитриевна, — сказал он с холодной вежливостью.
— Здравствуйте, Борис Аркадьевич. Какими судьбами?
— Проверка. Слышал, вы здесь развернулись. Роды, пелёнки, спасённые жизни… — он усмехнулся. — Только вот мне донесли, что вы используете казённые инструменты не по назначению. Будто бы берёте их на дом, храните в сундуке, а некоторыми пользуетесь для… личных нужд.
Анна почувствовала, как кровь прилила к щекам.
— Это неправда. Все инструменты в порядке. Они хранятся здесь, в медпункте. Иногда я беру их с собой на вызовы. Это разрешено.
— Разрешено? — Крайнов поднял бровь. — А документы? А записи? Вот здесь написано, что инструменты получены в марте, а использованы в апреле. Где подтверждение?
Анна поняла: он приехал не проверять. Он приехал мстить. Или, по крайней мере, искать любую зацепку, чтобы выставить её нерадивой.
— Борис Аркадьевич, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Давайте пройдёмся по всем записям. Я покажу вам каждый инструмент, каждую коробку. У меня всё учтено.
— Учтено? — он открыл журнал и провёл пальцем по странице. — А вот здесь нет подписи. И здесь нет.
— Потому что эти записи вела Лиза. А подписываю их я. Вот моя подпись.
Крайнов прищурился. Он явно не ожидал, что Анна будет так спокойна.
В этот момент дверь открылась. И вошёл Матвей Ильич. За ним стояли несколько женщин. Включая Марфу и бабу Устинью.
— Что здесь происходит? — спросил председатель.
— Проверка, — ответил Крайнов.
— Проверка — это хорошо, — сказал Матвей Ильич. — Только я слышал, вы, Борис Аркадьевич, приехали не столько проверять, сколько искать, к чему придраться. А у нас, знаете ли, Анна Дмитриевна — человек, который нам нужен. Она принимает роды, спасает женщин, учит молодых. Если вы её обидите, мы сами пойдём жаловаться.
Крайнов побледнел.
— Я действую по инструкции.
— По инструкции? — баба Устинья вышла вперёд. — А ты по совести пробовал? Вот у меня руки уже не те. Я бы без неё давно на тот свет собралась. А ты приехал бумажки проверять, когда она в это время к роженицам по грязи бегает. Стыдно, барин.
Крайнов посмотрел на всех и понял: здесь ему не рады. Он закрыл журнал.
— Я всё равно напишу рапорт.
— Пишите, — сказала Анна. — Только не забудьте указать, что все инструменты на месте, все записи в порядке, а роженицы живы. И ещё укажите, что за полгода в «Роднике» не было ни одного случая, который закончился бы бедой. Это ли не главный показатель?
Крайнов ничего не ответил. Он вышел из медпункта, сел в машину и уехал. Больше он не появлялся. А Анна стояла в дверях и смотрела ему вслед. И впервые за долгое время чувствовала: она не одна.
Глава 9. Зима
Зима пришла снежная. Дороги замело. Но работа не останавливалась. Анна ездила на санях. Иногда пешком. Иногда с Артёмом, который всегда предлагал свою помощь.
В декабре у Марфы родился ещё один сын. Анна приняла его в медпункте. И Марфа на этот раз сказала:
— Всё, Анна Дмитриевна, больше не могу. Это ж мои пятнадцатые роды. Хватит с меня.
Анна улыбнулась, собирая инструменты. Многие так говорят сразу после родов.
— Ты, мам, это уже говорила, — услышала она голос Насти, которая приехала на каникулы. — Сонька говорит, что после меня ты так твердила, но после ещё десяток родила.
— А ты чего нос свой соплячий во взрослые разговоры суёшь? — Марфа нахмурилась и глянула на дочь. Настя сидела на кровати и заплетала косички трёхлетней Машеньке.
— Какой же у меня соплячий нос, коли мне уже шестнадцать? Я вот как поеду в город, как обучусь! И буду Анне Дмитриевне помогать.
— Ты уже поехала, — усмехнулась Марфа. — Учись давай.
Настя посмотрела на Анну и улыбнулась. Анна улыбнулась в ответ. Она видела: девушка не просто учится. Она по-настоящему горит своим делом.
В январе Артём пришёл к Анне вечером. Он долго стоял на пороге. Не решался войти. Потом всё-таки снял шапку и сказал:
— Анна, я хочу, чтобы ты знала. Я не тороплю. Но если ты когда-нибудь решишь, что готова… Я буду ждать.
Анна посмотрела на него и поняла: её сердце уже давно выбрало его. Просто ей нужно было время, чтобы перестать бояться.
— Артём, — сказала она. — А если я скажу, что готова?
Он поднял на неё глаза. И в них было столько счастья, что Анна невольно улыбнулась.
— Тогда я скажу, что это самый лучший день в моей жизни.
Они поженились тихо. Без шума. Пришли Матвей Ильич, Лиза, Марфа с детьми, баба Устинья, Аграфена. Стол был простым. Но от души. И когда Артём взял её за руку, Анна почувствовала: наконец-то она нашла свой дом.
Глава 10. Весна
Весной 1951 года произошло событие, которое запомнилось всему селу. В Малиновке начались роды у Ларки. Той самой худенькой женщины, о которой предупреждала баба Устинья. Роды были тяжёлые. И Анна вместе с Лизой отправилась туда.
Дорога была размыта. Речка вышла из берегов. Артём вызвался довезти их на лодке. А потом на телеге. Они добрались вовремя. Ларка была уже измучена. Но Анна видела: всё идёт своим чередом.
— Ларка, слушай меня, — сказала Анна. — Ты сильная. Мы справимся.
И они справились. Родилась девочка. Маленькая. Но крепкая. Ларка заплакала от счастья. А её муж, стоявший под дверью, вбежал в комнату и обнял жену.
— Спасибо, Анна Дмитриевна, — сказал он. — Я не знаю, что бы мы без вас делали.
Анна улыбнулась. В такие минуты она понимала: её работа — не просто профессия. Это призвание.
Глава 11. Прощание с бабой Устиньей
Летом баба Устинья слегла. Анна навещала её каждый день. Старуха уже не вставала. Но глаза у неё были ясные.
— Анна, — сказала она однажды. — Ты не думай, что я тебя заменяю. Я не заменяю. Я просто рядом. А теперь моё время уходить.
— Не говорите так, — Анна взяла её за руку.
— А ты не печалься. Я своё сделала. Сколько детей на свет приняла — не сосчитать. И ты будешь. Только помни: главное — не руки, а сердце. Если сердце на месте, то и руки не подведут.
Бабы Устиньи не стало в конце лета. Её хоронили всем селом. Анна стояла у могилы и думала о том, сколько эта женщина сделала для людей. И о том, что теперь её очередь продолжать.
Глава 12. Настя возвращается
Прошло несколько лет. Анна стала матерью трижды. В 1953 году родился сын Степан. В 1956 — дочь Люба. А в 1958 — дочь Наташа. Она принимала роды по всей округе. И всегда, когда возвращалась домой, её встречал тёплый свет в окне, запах ужина и крепкие руки мужа, который забирал у неё тяжёлый медицинский чемодан.
В 1959 году Настя вернулась в село. Она окончила медицинское училище и приехала работать детским врачом.
— Вот я и дома, Анна Дмитриевна! — сказала она, бросившись к ней. — Теперь рука об руку работать будем.
Анна смотрела на счастливую Настю и вспоминала тот день, когда она пришла к председателю колхоза. Да. Она тогда всё правильно сделала. Теперь у них в колхозе будет и детский врач.
Эпилог
Анна Дмитриевна Верещагина не вернулась в город. Да и куда было возвращаться? Там остались только казённые стены коммуналки и горькая память о Крайнове. А здесь, в «Роднике», у неё теперь был свой дом и своя семья.
Она прожила долгую жизнь. Вырастила пятерых детей. Своих и мужа. Дав им одинаковую любовь и заботу. У неё было шестнадцать внуков. Девять из которых она приняла в свои руки.
В 2005 году Анна Дмитриевна жила в Сосновске у дочери Наташи. Ей было восемьдесят девять лет. Она уже плохо видела. Но по-прежнему любила сидеть у окна и смотреть на улицу.
Однажды к ней пришли гости. Молодая женщина с девочкой на руках. Анна Дмитриевна не сразу узнала её.
— Вы меня не помните? — улыбнулась женщина. — Я Глаша. Вы принимали роды у меня в «Роднике». А это моя внучка.
Анна Дмитриевна посмотрела на девочку и улыбнулась.
— Как её зовут?
— Аней. В вашу честь.
Анна Дмитриевна взяла девочку за руку и почувствовала, как в груди становится тепло. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место для всех. Для старых и малых. Для тех, кто остался. И для тех, кто вернулся.
Она посмотрела в окно. За окном шёл тихий снег. И где-то далеко, в «Роднике», у Тихой реки, горел свет в окнах. Тот самый свет, который она когда-то принесла с собой.
